Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

Горький не защищал писателей и поэтов

Что касается его заступничества, то здесь он вел себя типичным Лукой из собственной позднейшей характеристики: утешал, чтобы не тревожили его душевного покоя.

Обратился к нему, например, Платонов с просьбой помочь в публикации "Чевенгура". Он ответил ему ободряющим письмом -

"Все минется, одна правда останется",- но для публикации главного платоновского романа палец о палец не ударил. И с работой, и с публикациями ни разу ему не помогал.

Больше того, в благом деле оправдания репрессий он действовал с некоторым даже опережением. Скажем, статья 1934 года "О хулиганах" подкосила биографии Павла Васильева , Бориса Корнилова , Ярослава Смелякова - поэтов исключительного таланта: первым двум она стоила жизни, третьему - двух сроков. Можно сколько угодно строить догадки - мол, и без Горького они доигрались бы, - но факт тот, что первым против них в печати выступил именно он, и поводом для этого выступления послужили их довольно невинные даже по тогдашним временам забавы; были, конечно, и дебоши, и пьяные драки, но с отчаяния чего не сделаешь, в безвоздушном пространстве как еще разгонять тоску?

Именно после горьковской статьи Васильева и Корнилова взяли в серьезную разработку, и нюх на таланты ему здесь не изменил - в молодой советской поэзии тридцатых они были действительно лучшими. А его борьба за чистоту языка - против Гладкова и Панферова, против старика Серафимовича. Конечно, это были литературные дискуссии, не более,- но в дискуссиях этих он выступал с церберских охранительных позиций, да ведь и литературные споры стали в те времена небезобидны!

Нивелируя язык, ратуя за его правильность, он формально боролся за общедоступность литературы, но на деле-то чесал ее под одну гребенку; борясь с местными речениями и языковой фальшью - выступал против того немногого, что хоть как-то, пусть коряво, возвышалось над ровной поверхностью благонамеренной культуры!

Кому он помогал из молодых? Чьи были эти десятки рукописей, которые он беспрерывно и самоотверженно просматривал? Приходится признать, что на девять десятых это были сочинения авторов самодеятельных, непрофессиональных, либо дебютирующих в литературе, либо так ничего и не сотворивших со времен дореволюционного дебюта. Бытовые рассказы, автобиографии, ценные только для архивов свидетельства об участии в революции или Гражданской войне.

Читал он кое-кого из профессионалов, например Леонова , - но уж его письмо о "Дороге на океан" , одном из главных леоновских романов, книге сложной, зрелой, тщательно зашифрованной, - являет собою какой-то верх непонимания и недоброжелательства. Множество языковых придирок - это уж у него теперь всегда, - и главное, абсолютная глухота относительно сложной и полифоничной структуры леоновского эпоса. То же страстное и необъяснимое желание свести все к простоте, к линейности?

Нет никаких свидетельств о его помощи Бабелю , Олеше , Пастернаку , который прямо обратился к нему с просьбой о помощи - надо было переиздать "Охранную грамоту", уже выходившую в "Звезде", включить ее в том прозы, но поскольку вещь подверглась критике как идеалистическая, перепечатывать в 1933 году то, что чудом проскочило в 1931, уже не дозволялось. Горький ничем не помог. Мог ли? Вероятно, мог.

Но Пастернак был ему чужд - и эстетически, и социально. Единственный, кому Горький реально поспособствовал, - Михаил Зощенко , из бывших "Серапионов" , но и тут помощь была такого странного свойства, что не знаешь, на что ее списать: на злую насмешку или на полное непонимание природы зощенковского таланта. Горький продолжал носиться с идеей просвещения, популяризации знаний - и предложил Зощенко поставить свое уникальное умение писать языком победившего мещанства на службу просвещению, то есть написать книгу для пролетариев и крестьян их нынешним языком, и чтобы в этой книге была вся мировая история с ее жестокостями и чудесами. Зощенко взялся за эту работу вполне искренне - в начале тридцатых он находился на распутье, высмеивать и отрицать не хотел, хотел утверждать и славить, - но будучи писателем исключительного ума, он не мог, конечно, не понимать, что у него получается.

"Голубая книга" - страшный документ о перерождении языка, хроника его мутации: пересказ главных событий мировой истории языком коммунальной кухни наглядно показал стране, куда она прикатилась. Книга выглядела страшным глумлением над всеми святынями, в прославление которых была написана. Вступительное письмо к Горькому и посвящение ему спасло этот уникальный сборник, но, думается, даже и до Горького дошло, какой страшный итог получился у младшего коллеги.

Горький отлично представлял меру булгаковского таланта, но когда бездари травили большого писателя - скажем, во время снятия "Мольера" в 1934 году, - не сказал в его защиту ни слова. Не помогал он ни Ахматовой , ни Мандельштаму , не вступался во время проработок ни за Шкловского , ни за Тынянова .

Единственный раз, когда он выступил в защиту критикуемого писателя, - это когда в 1932 году стали травить и упразднять РАПП и он написал Сталину письмо о Леопольде Авербахе - страшном, наголо бритом фанатике, инициаторе бесчисленных проработочных кампаний, пытавшемся превратить литературу в единый боевой лагерь, состоящий из бездарных авторов с безупречным происхождением. Горький вступился: да, у товарища были ошибки, но товарищ по-настоящему любит литературу. О том, как сильно Авербах и его товарищи любили литературу, всякий может узнать, ознакомившись с подшивкой журнала "На посту" , где большинство литературных разборов кажутся написанными либо помелом, либо кистенем.

Авербах погиб в 1938 году, и на смену ему в руководстве писателями пришли люди вовсе уж беспринципные, - но любовь Горького к этому душителю российской словесности весьма показательна. Могут сказать, что он его пожалел по-человечески, - но вот Булгакова он по-человечески не жалел.

Да и единственное его выступление двадцатых годов, посвященное защите писателей от официальной травли, относится к 1929 году, - это была статья "О трате энергии", появившаяся в "Известиях" в сентябре. В ней он мягко, осторожно защищает любимого им Замятина и нелюбимого Пильняка от кампании, начатой в конце двадцатых против последних прозаиков, надеявшихся в Советской России сохранить независимость и даже дерзость.

Поводом послужила заграничная публикация пильняковского "Красного дерева" и - задним числом - замятинского романа "Мы". Но и статья Горького с весьма сдержанной защитой двух безусловно талантливых литераторов вызвала новый взрыв ругани - теперь уже против Горького; его ответ "Все о том же" в печати не появился, и он, видимо, сделал для себя выводы.

С тех пор он никогда - подчеркнем это - не выступал публично в защиту того или иного литератора от партийной критики. Быть может, он просто не желал напрасно подставляться, желая сохранить влияние, - но для чего ему было нужно это влияние, история умалчивает. Пользовался он им исключительно тогда, когда чувствовал, что его намерение совпадает с линией партии, - сколь ни горько это признавать.

Ссылки:
1. Горький - искренний сторонник политики Сталина

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»