Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

"Академическое (Платоновское) дело" (1929-1931)

Из Чернавина

"Академическое дело" или, как его называли еще, "платоновское дело ", по имени академика С.Ф. Платонова , было одним из самых крупных дел ГПУ, наряду с шахтинским процессом , делом "48-ми" , процессом "промпартии" и др. Для жизни русской интеллигенции оно имело огромное значение, значительно большее, чем пышно разыгранный весной 1931 года процесс меньшевиков , подробно освещенный в советской и заграничной печати.

Оно было связано с дутыми обвинениями в адрес сотрудников Академии в сокрытии важных документов политического характера, в том числе акта об отречении Николая II, архивов ЦК партий кадетов и эсеров, привело к смещению Ольденбурга с поста непременного секретаря Академии в конце октября 1929. После этого органы советской власти установили полный контроль над Академией, многие сотрудники которой были подвергнуты репрессиям. 

Привлекались Ю. В. Готье, В. И. Пичета, С. Б. Веселовский, Е. В. Тарле, Б. А. Романов, Н. В. Измайлов, С. В. Бахрушин, А. И. Андреев, А. И. Бриллиантов и другие, всего 115 человек. ОГПУ обвиняло их в заговоре с целью свержения Советской власти.

"Академическое дело" известно сравнительно мало, потому что ГПУ не вынесло его на открытый суд и решило судьбу крупнейших ученых в своих застенках. Скудные сведения о нем, проникавшие через лиц, привлеченных по этому "делу", и от близких, передавались каждый раз с такой опаской, были так отрывочны, что даже официальная часть, то есть самое обвинение, осталась в значительной мере неясной и противоречивой. Когда явится возможность представить это дело по документам и свидетельствам людей, непосредственно привлекавшихся по нему, оно займет место истинного некролога русской, особенно исторической, науки. Это будет одна из самых трагичных страниц в повести о русской интеллигенции. Я же могу говорить о нем только как случайный свидетель, со слов лиц, попадавших со мною в те же тюремные камеры, бывших со мною в этапе или в Соловецком концентрационном лагере. Кроме того, я связан тем, что могу передать только ту часть разговоров, по которым ГПУ не сможет установить, от кого я их слышал.

Особенностью этого "дела" было прежде всего то, что оно оказалось "неудачным" для ГПУ. "Шахтинский процесс", процессы "промпартии" и "меньшевиков" ГПУ формально доводило до конца. ГПУ могло выступать в них со всеми стадиями процесса: торжественным объявлением о "раскрытии заговора", начале следствия, начале судебного процесса; могло опубликовывать "обвинительный акт" и разыгрывать комедию суда, обставленную самыми кричащими эффектами. Обвиняемые выходили на сцену в огромном зале бывшего Дворянского собрания в присутствии тысячной толпы зрителей; они публично "каялись" в своих преступлениях, повторяя затверженные роли, распределенные для них следователями ГПУ. Гражданин- товарищ Крыленко в высокой должности прокурора республики изощрялся в остроумии и красноречии, клеймил буржуазию всего мира, замышляющую козни против пролетарского государства, и бросал вызывающие фразы перед радиоприемниками и иностранными корреспондентами. Зрители, они же статисты, так как билеты выдавались только через месткомы, профкомы и партийные организации, "требовали" высшей меры социальной защиты и аплодировали смертному приговору. Часть обвиненных, купивших свои жизни твердым исполнением воли ГПУ, затем "миловали", и послушная публика аплодировала помилованию. В это время ГПУ расправлялось с основной массой лиц, захваченных по этому "делу", число которых никому, кроме них, не было известно, и кончало с ними по-будничному, втихомолку. Даже по делу "48-ми" , которое ГПУ состряпало из рук вон плохо и небрежно, оно соблюло какую-то форму: объявило о "заговоре", опубликовало "признания", известило о приговоре с полным списком расстрелянных.

С "академическим делом" не удалась и эта минимальная, официальная часть. Аресты начались до объявления дела и продолжались после; тянулось оно около двух лет, но, кроме нескольких газетных статей клеветнического и ругательного характера, ничего не было опубликовано - ни обвинительный материал, ни "признания" (хотя несколько обвиняемых имели мировые имена), ни приговор. Дело было ликвидировано келейно: кое-кого "пришили без шухера", то есть убили втихомолку, большинство сослали на десять лет в каторгу, немногих счастливцев сослали в глухую провинцию. При разновременных постановлениях все перепуталось: наиболее "тяжкие преступники", то есть те, которым ГПУ приписывало роль "главарей", получили наиболее легкие приговоры, другие же, которых и ГПУ считало второстепенными персонажами, пошли на тот свет или получили десять лет каторги.

По тому, что доходило до публики, "дело" развертывалось следующим образом. Осенью 1929 года, после "чистки" Академии наук , когда около трех четвертей служебного персонала были изгнаны и газеты вели самую грубую травлю против всего, что соприкасалось с академией, начались аресты сначала довольно второстепенных, но связанных с С.Ф. Платоновым лиц. Пронесся слух, что в рукописном отделении библиотеки Академии наук был обнаружен текст отречения Николая II. Трудно было себе представить, какое реальное значение мог иметь этот документ, но от него ГПУ повело "монархический заговор". Почти все служащие рукописного отделения были арестованы, помещения его опечатаны, и ГПУ принялось за обыск. По- видимому, ничего особенно "страшного" там не нашли, но С. Ф. Платонов, как директор библиотеки , и С.В. Рождественский , его помощник, оказались под ударом. Одновременно печать травила академика С.Ф. Ольденбурга , и арест его секретаря В.Н. Мелласа заставил думать, что он может оказаться в центре предполагаемого "дела". В таком же угрожаемом положении был и академик А.Е. Ферсман . Многие из сосланных по этому делу обвинялись главным образом в том, что они были знакомы с А. Е. Ферсманом или встречались с ним на заседаниях. Несмотря на это, чьим-то распоряжением, С. Ф. Ольденбург и А. Е. Ферсман были выделены, и хотя долгое время находились на полуопальном положении, но все же оставались на свободе. Таким образом, "академическое дело" было подвигом ленинградского ГПУ , и сначала аресты велись исключительно среди петербуржцев, главным образом в библиотеке Академии наук , в Пушкинском доме, где постепенно были арестованы все сотрудники, и в различных экспедициях, подведомственных академии, особенно Якутской, где "сел" Виттенбург и большинство его сотрудников. Публика рассматривала эти аресты как окончательный удар по Академии наук, как решение сталинского правительства расправиться с последними остатками самостоятельной мысли в этом учреждении. Ожидалось, что "дело" будет слушаться в Петербурге весной 1930 года. Но прошла весна, и дело отложили до осени. Число арестованных продолжало увеличиваться и охватывать новые учреждения, уже не академические, а общепросветительного характера. Очевидно, ГПУ представляло себе более широкую задачу, и удар направлялся против петербургской интеллигенции вообще. Русское техническое общество , Бюро краеведения , ?Общество педагогов естественников?, ?Религиозно- "философский кружок" , отдельные сотрудники Русского музея , издатели, литераторы, переводчики, имевшие отношение к "Всемирной литературе" , все, что только вело Просветительную работу, присоединялось к этой "грандиозной контрреволюционной организации", в которой при таком количестве самых разнообразных "ответвлений" не только личность С. Ф. Платонова, но и сама Академия наук отодвигалась вдаль. В начале августа 1930 года все были буквально огорошены новой волной арестов, перебросившихся теперь на Москву. Московское ГПУ "шило дело" московских историков, захватив академиков М.К. Любавского , Д.Н. Егорова , профессоров Ю.В. Готье , С.В. Бахрушина и многих других. А так как Д.Н. Егоров , в сущности, возглавлял бывшую Румянцевскую, теперь Ленинскую Публичную библиотеку , то захвачено было много служащих этой библиотеки и даже просто бывшие ученицы Д. Н. Егорова по Высшим женским курсам .

В Петербурге в это время был арестован академик Е.В. Тарле , который пользовался огромной популярностью и авторитетом в правительственных кругах. Таким образом, "академическое дело" вышло уже за пределы Петербурга, и пошли слухи, что "дело" пойдет теперь в Москве.

Но московское ГПУ было, видимо, слишком занято подготовкой других процессов и уступило московских историков ленинградскому ГПУ, отправив туда людей с именами и почти поголовно сослав своим упрощенным судом всю "мелкоту", как только выяснилось, что они не могут приукрасить дела, и так разбухшего, вероятно, до непредвиденных размеров. Последняя большая группа лиц была арестована в ноябре 1930 года, то есть больше чем через год после его начала.

Слушание дела было отложено уже на декабрь или январь 1931 года, но так и не состоялось. Рост "академического дела" был, так сказать, "естественным ростом", который мог бы продолжаться до бесконечности и, при старании ГПУ, охватить и любое количество иностранных граждан. Такой "рост" являлся необходимым следствием метода ГПУ при ведении подобного рода дел.

Схематически оно сводится к следующему: для начала арестовывают десять - двадцать человек, связанных каким-нибудь общим признаком, - работа по одной специальности, служба в одном учреждении, участие в одном научном обществе, посещение одной какой-нибудь церкви, заказ платья у одного портного, клиентура одного парикмахера или, наконец, обыкновенное знакомство. Арестованные строго изолируются друг от друга. Все они обвиняются в участии в контрреволюционной организации, цель которой они сами должны назвать. На допросах к ним применяются обычные в ГПУ методы дознания - угроза расстрелом и соблазн помилования в случае признания вины. Из двадцати человек - двое-трое всегда могут оказаться людьми слабыми, которые подпишут "чистосердечное признание" и оговорят двух-трех по подсказке следователя.

У "несознавшихся" арестуют кого-нибудь из родственников, чтобы поднажать, и, кстати, может быть добыть новые ссылки на каких-то лиц. Так образуется второй, расширенный круг арестов, за которым может следовать сколько угодно новых, так как реального дела нет и нет рамок, которыми бы такое дело могло быть ограничено.

К октябрю 1930 года, когда я очутился в тюрьме на Шпалерной , арестованные по "академическому делу" сидели во всех общих камерах во многих "двойниках" и одиночках. По нашему весьма неполному подсчету их было около 150 человек. Кроме того, многие сидели в "Крестах" и на "Нижегородской" .

Состав арестованных был совершенно исключительный. Кроме пяти академиков, - С.Ф. Платонова , М.К. Любавского , Н.П. Лихачева , Е.В. Тарле , Д.Н. Егорова , сидело очень много профессоров. Так как я не историк, то мне запомнились только случайно имена некоторых из них, с которыми я встречался или о которых мне говорили что-нибудь особенное. Так, я помню профессоров Ю.В. Готье , С.В. Рождественского , С.В. Бахрушина , Заозерского , В.А. Бутенко , Приселкова , Бородина (историк, профессор Петербургского университета), А.Г. Вульфиуса , В.А. Бальца , востоковеда Месрварта, преподавателей Г.А. Петри , Н.П. Анциферова , много сотрудников научных учреждений Академии наук, среди них библиотекаря Пилкина , секретаря Б.Н. Моллася , хранителей Пушкинского дома Н.В. Измайлова , Беляева , Н.А. Пыпина , краеведов Г. Штерна , Хордикайнена , издателей Вольфсона , Баранова и т.д.

Экскурсоводов, арестованных в начале января 1931 года в количестве около девяноста человек, также обвиняли в каком-то касательстве к "академическому делу". Многие, наконец, до приговора не знали, по какому делу они привлекаются, и только задним числом, по номеру своего "дела", узнавали, что и они относились туда же.

Что можно было сделать из всей этой разнохарактерной массы людей различных специальностей и взглядов, никто не мог себе представить, и только с тоской следили, что количество их все прибывает, а старшие из них сидят уже второй год. В конце 1930 года, когда московское ГПУ разыгрывало процесс "промпартии" , нам, присмотревшимся к приемам ГПУ, стало совершенно ясно, что "академическое дело" провалено и на суде фигурировать не будет.

В публичных выступлениях и ГПУ должно придерживаться известной логики, а "академическое дело", сфабрикованное ленинградским ГПУ, было совершенно несовместимо с процессом "промпартии", сфабрикованным в Москве. Можно было разыграть то или другое дело, но не оба вместе. Сущность "академического дела" сводилась к следующему. Группа лиц из числа ученых историков составила монархический заговор , направленный против советской власти. Группа эта, не рассчитывая собственными силами захватить власть, вошла в тайное соглашение с правительством Германии, которое обещало поддержку военной силой. ГПУ распределило все роли в будущем правительстве среди мнимых заговорщиков и предназначило для этого академиков. В процессе "промпартии" ГПУ фабриковало демократически-республиканский заговор , связывая его с французским правительством, причем роли некоторых лиц совпадали по обоим процессам, несмотря на их несхожесть. В 1929 году, когда у ГПУ появилась идея "академического дела", выпад против Германии считался своевременным.

Осенью 1930 года шли заигрывания с Германией, и целесообразнее казался выпад против Франции. Кроме того, ходили слухи, что германское правительство сделало в Москве энергичные представления против упоминания своих деятелей в процессе, и Москве пришлось свернуть свои планы. Итак, "академическое дело", разглашенное у себя и за границей, охватившее ученых с крупными именами и вообще почти исключительно людей с именами, надо было ликвидировать без шума или, как говорится в ГПУ, "без шухера".

Выпустить ни в чем не повинных людей - это был бы уже шум. Надо было сохранить вид, что они виновны. Поэтому в феврале 1931 года наименее заметных "участников" приговорили к десяти годам концентрационных лагерей с конфискацией имущества. Так как люди эти были с честными, но "средними" именами, и так как приговор нигде не был объявлен, то стон, который поднялся тогда в русской интеллигенции, никем не был услышан.

Жена Энгельгардта , сестра писателя Гаршина , с отчаяния бросилась в пролет лестницы и разбилась насмерть , жена профессора Бутенко повесилась .

Одну из жен неожиданно отправили на каторгу, хотя она была на свободе, и этот приговор она получила, когда принесла мужу последнюю передачу. Обе дочери С.Ф. Платонова получили по десять лет концлагерей , и только чьи-то хлопоты задерживали их отправку.

Трудно передать, какое это все производило впечатление. Слишком хорошо было известно, что этим людям действительно ничего нельзя поставить в вину.

В мае последовал приговор следующей, совершенно произвольно составленной группе, притом еще более жестокий. Пять человек было расстреляно , остальные сосланы в концлагеря. С ужасом ждали, какой же может быть приговор "главарям". Неужели решатся их расстрелять? Людей, которые столько ума и труда отдали на создание русской культуры! Академиков, многим из которых минуло семьдесят лет. Но летом 1931 года вдруг на короткое время подул другой ветер,

Главари ГПУ, которые провели террор зимы 193/31 года, были понижены: Акулов заменил Ягоду ; Сталин сказал какие-то смутные слова, что не все специалисты - враги; образована была какая-то "комиссия Сольца" , которой были даны полномочия пересмотреть дела, решенные слишком поспешно и, очевидно, слишком вопиюще жестоко. Говорили, что по представлению этой комиссии кто-то был помилован, а какие-то следователи, переусердствовавшие в деле "48-ми" , даже расстреляны . Эта "счастливая" полоса жизни была короткой, но "главари" академического дела попали в нее и получили неожиданно "легкие" приговоры - ссылку на поселение в отдаленные города, но не в лагеря. Тогда же и дочерям С.Ф. Платонова каторга была заменена ссылкой, куда в виде особого исключения и милости они могли поехать вместе с отцом.

Так кончилось это дело в августе 1931 года. В печати о приговорах не сообщено ни слова. Очевидно, правительство СССР и ГПУ считали это дело настолько темным и скандальным, что предпочли о нем молчать. Это не мешает, однако, всем приговоренным оставаться и по сей день в лагерях и ссылке. Не выдержав этого, умерли уже С.Ф. Платонов , Д.Н. Егоров , В.Бутенко . Сколько последовало за ними и сколько последует еще, не увидав свободы, не имея возможности умереть дома, мы не узнаем. См. Таиров переулок. Меры воздействия на заключенных

Ссылки:
1. Штерн Г.
2. ТЮРЬМА (ЧЕРНАВИН В.В.)
3. Бальц В.А.
4. Измайлов Н.В.
5. Вульфиус А.Г.
6. Петри Г.А.
7. Комиссия Сольца
8. Жена Энгельгардта
9. Месрварт, востоковед
10. "Дело" и расстрел 48 (сорока восьми) "организаторов голода"
11. Террор - 1930-1931
12. Пыпин Н.А.
13. Моллас Б.Н.
14. Тарле Евгений Викторович (1874 - 1955)
15. Приселков
16. Вольфсон Л.В.
17. Пилкин
18. Хордикайнен
19. Лихачев Н.П.
20. Анциферов Н.П.
21. Заозерский
22. Таиров переулок. Меры воздействия на заключенных
23. Меллас В.Н.
24. Чернавина Т.: пустые дни
25. Егоров Д.Н.
26. Рождественский С.В.
27. Готье Ю.В.
28. Другие репрессии конца 1920-х - начала 1930-х годов
29. Платонов Сергей Федорович (1860-1933)
30. Ольденбург Сергей Федорович (1863-1934)
31. Греков Борис Дмитриевич
32. Баранов
33. Любавский Матвей Кузьмич
34. Идеологический контроль науки при большевиках - "особая пролетарская наука"
35. Петерс Яков Христофорович (1886-1938)

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»