Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

Эразм Иванович Стогов на фоне эпохи

Из Е.Н. Мухиной: Человек толпы  

Эразм Иванович Стогов родился 24 февраля 1797 года, в день поминовения святого Еразма - черноризца и схимника Печерского, что, видимо, и определило выбор набожными родителями столь "необщеупотребительного" (по выражению М.М. Сперанского ) имени для своего первенца. Первые годы жизни Эразма прошли в подмосковном имении Золотилово среди многочисленной родни, большей частью таких же мелкопоместных дворян, как и его родители. Хотя речь идет не об отдаленном захолустье, надо признать, что за сто лет, прошедших со времени петровских преобразований, быт и нравы этой среды изменились мало, они оставались патриархальны и похожи на быт и нравы крестьян, отличаясь от последних лишь чуть большим материальным достатком и сознанием благородства своего происхождения. А в остальном - та же непоколебимая и искренняя вера в Бога, в их сознании естественно сочетающаяся с пережитками языческих представлений, то же безоговорочное признание авторитета "старшего" в семье, которым в зависимости от конкретных обстоятельств мог быть отец, тесть, муж, старший брат. "Старшему" безоговорочно подчинялись; за ним признавали право "вразумлять" провинившихся членов семьи посредством физического воздействия, которое, впрочем, не вызывало обиды и часто сопровождалось выражением благодарности "за науку". Очень характерен в этом отношении рассказ о порке, которой дед мемуариста подверг зятя - отставного офицера, "суворовского сослуживца", отличавшегося к тому же крутым нравом. В детских воспоминаниях Стогова таких эпизодов немало.

Но уже в раннем детстве Эразм смог увидеть и другой мир - мир, в котором обитали их соседи Бланки , масонское окружение семьи его крестной матери - Т.С. Белаго . Здесь даже общались между собой на другом языке - не на русском, а на французском; носили другие одежды; зачитывались не житиями святых, а "Бедной Лизой" Н.М. Карамзина и даже занимались сочинительством (в то время как отец Эразма - Иван Дмитриевич - с большим трудом мог написать обыкновенное письмо); совершенно иначе относились к женщине и т. п. Здесь некоторые проявления неограниченной власти старшего над младшим (подобные демонстрации Иваном Дмитриевичем своей власти над сыном перед семьей Белаго) воспринимались как дикость.

Возможности родителей Эразма дать образование сыну были весьма ограниченны и, по признанию самого мемуариста, ему в будущем грозила опасность зачахнуть в должности какого-нибудь писаря уездного суда, но случай - покровительство родственника Ивана Петровича Бунина , служившего в Морском корпусе, - изменил его судьбу. По протекции Бунина Эразма 8 февраля 1810 г. зачислили в Морской кадетский корпус . 13 мая 1814 г. он был произведен в гардемарины, а 1 марта 1817 г. - выпущен из корпуса с присвоением чина мичмана.

(Наблюдается разнобой в датировке тех или иных событий жизни Стогова. Так, например, в "Русской старине" отмечается, что он учился в Морском корпусе в 1807-1813 гг. (1886. N10. С. 77); также, не называя года поступления в корпус, 1813 годом датирует его окончание В.А. Черных (Черных В. А. Эразм Стогов и его "Записки" // Общественное сознание, книжность и литература периода феодализма. Новосибирск, 1991. С. 334.). В данной статье все даты, относящиеся ко времени службы Стогова на флоте, взяты из официального издания Морского министерства, см.: "Общий морской список". СПб., 1894. Ч. 8. С. 254-255. ГАРФ, ф. 109, оп. 223, д. 3 (Отчеты III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии и Корпуса жандармов с 1837 по 1839 г.). 1837 год как год окончания службы Стогова в Симбирске называет также В.А. Черных (Назв. соч. С. 332). Датировка этого события 1839 годом, приведенная журналом "Русская старина" (1878. N 12. С. 631; 1886. N 10. С. 77) и повторенная в Энциклопедическом словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона (СПб., 1901. Т. 31а. С. 668), представляется неверной. Примеч. Е.Н. Мухиной)

Первые два года службы он провел в плавании: сначала на корабле "Берлин" совершил рейс от Кронштадта до Кале, затем на галете N 8 курсировал между Кронштадтом и Петергофом. В 1819 г. Стогов выразил желание служить в Охотске, куда и был командирован вместе с двумя другими морскими офицерами. В Сибири Эразм Иванович провел 14 лет - в Европейскую Россию он вернулся только в 1833 г. В течение этого времени он последовательно командовал бригами "Михаил", "Дионисий", "Екатерина", "Камчатка" в Охотском море; дважды повышался в чине: в 1820 г. его произвели в лейтенанты, в 1830 г. - в капитан-лейтенанты и назначили начальником Иркутского адмиралтейства .

После возвращения в Петербург Стогов недолго оставался морским офицером. Он был достаточно честолюбив и при этом хорошо понимал, что без связей и средств бедному провинциалу карьеру в столице сделать практически невозможно. Как он признается сам, материальные соображения сыграли далеко не последнюю роль при принятии им решения перейти на службу в формировавшийся Корпус жандармов . 29 октября 1833 г. перевод состоялся, и вскоре Эразм Иванович, стремившийся к тому, чтобы "быть старшим" - хотя бы и в провинции, а "не под командой" - пусть даже и в Петербурге, добился назначения в Симбирскую губернию .

8 января 1834 г. он прибыл к новому месту службы. В Симбирске Стогов прослужил сравнительно недолго; точную дату его ухода из Корпуса жандармов установить не удалось. С уверенностью можно сказать, что он прослужил здесь до 1837 г.: в "Отчете о действиях Корпуса жандармов за 1837г.- Стогов упоминается среди особо отличив-шихся штаб-офицеров, но в "Отчете" за 1838 г. в качестве симбирского жандармского штаб-офицера упоминается не он, а его бывший адъютант и преемник - капитан Шишмарев . Нет необходимости описывать деятельность Стогова в Симбирске - он сам подробно и увлеченно об этом рассказывает, поскольку очень гордится своим званием "нравственного полицейского". Ему не приходит в голову что-либо скрывать, боясь произвести невыгодное впечатление. Наоборот, присущее ему "веселонравие" и бесцеремонность, с которой он нередко вмешивался в частную жизнь посторонних людей, устраивал розыгрыши, побуждали не его, а редакцию "Русской старины" делать купюры, "приглаживая" некоторые эпизоды и опуская, например, чисто-сердечные признания об использовании личных связей для удаления из Киевской губернии "надоевшего" ему архиерея.

Однако несколько слов о том, насколько Стогов соответствовал ожиданиям высшей власти, возлагавшимся на него и его коллег, и о том, какие качества позволили ему стать чрезвычайно характерной для николаевского царствования фигурой, сказать стоит. В воспоминаниях современников и в трудах историков много говорится о произволе, чинимом жандармами, об их стремлении вмешиваться в дела далекие, казалось бы, от политики. Там же мы встречаем постоянные упоминания о раздражении, неприятии жандармов обществом. Возникают вопросы: во-первых, кто ответствен за произвол - высшие власти или недалекие непосредственные исполнители, неумело и неумно толкующие содержание должностных инструкций? Во-вторых, в чем же все-таки черпало силу III отделение для того, чтобы в течение нескольких десятилетий держать в повиновении всю Россию, если неприятие его населением, действительно, было столь сильным и всеобщим? Можно согласиться, что произвол жандармов мог отчасти быть связан с тем, что Корпус жандармов набирался из людей, не имевших (как и Стогов) специальной подготовки и потому часто действовавших кто во что горазд. Можно согласиться и с тем, что секретная инструкция, данная А.X. Бенкендорфом подчиненным (которой они так любили козырять), так же таила в себе возможность произвола из-за чрезвычайно расплывчатых формулировок. Но не это главное. Сама расплывчатость формулировок была не случайна, да и специальная подготовка жандармов при тогдашних представлениях о задачах политического сыска не очень требовалась. В ту эпоху сознательная оппозиция власти только зарождалась, и власть не всегда могла четко определить, откуда исходит опасность. Почувствовав угрозу подрыва своего могущества, она просто ужесточила контроль за всеми проявлениями жизни всего населения империи, поручив его III отделению .

Представления Стогова о том, что он не только имеет право знать про опекаемых им жителей "своей" губернии "все", но что это является его прямой должностной обязанностью, полностью соответствовали представлению о правильном государственном устройстве самого Николая Павловича . Суть воспоминаний, оставленных современниками об этом императоре, сводилась к одному - он считал, что его власть может и должна распространяться "не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть", что он сам "в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению". Жандармские штаб-офицеры как раз и были призваны стать "глазами и ушами" императора в провинции.

Стогов как нельзя лучше соответствовал своему назначению. Во-первых, не всякому образованному человеку в середине XIX в. такая служба была по душе. Сохранились, например, воспоминания о том, что даже сам Л.В. Дубельт любил выписывать своим агентам вознаграждения, сумма которых была бы кратной цифре 3 , 30, 300 рублей ("в память тридцати сребреников", как пояснял он в кругу знакомых), что явно свидетельствовало об определенном душевном дискомфорте.

Стогов же считал эту службу своим призванием, она не требовала от него никакого насилия над собой. Во-вторых, на мой взгляд, несмотря ни на что, его можно считать человеком, который служил не ради выгоды (во всяком случае этот мотив не был определяющим), а ради определенной идеи. Да, он был практичен и у него были материальные интересы при переходе в Корпус жандармов (что он и не скрывал); должность жандармского штаб- офицера помогла ему даже подыскать невесту, которая бы его устраивала.

Да, он был честолюбив и самолюбив: та же должность позволила ему занять в губернском обществе столь высокое положение, которое не обеспечила бы ни одна другая. Да, ему очень нравилось чувствовать свою силу: к нему за разрешением начать игру в карты обращался сам губернатор, а завзятые картежники по одному его слову "проигрывали обратно" деньги тем лицам, на которые он указывал; он один мог восстановить попранную справедливость (помирить жениха с невестой, утешить убитого горем отца) и наказать порок (добиться отставки болтливого губернатора, выставив его к тому же на посмешище перед верховной властью в своем отчете "в юмористическом духе"). Но в первую очередь его поведение на службе определялось не перечисленными мотивами.

Главным для него, на мой взгляд, было стремление оправдать оказанное ему доверие монарха, возложившего на него обязанность охранять существующий порядок вещей, который к тому же и монархом, и им самим воспринимался как единственно правильный. Стогов не видел ничего предосудительного в сословных привилегиях дворянства, считая их естественным следствием честной и усердной службы многих поколений предков. Порядок начала XIX в., с его точки зрения, был намного справедливее того, который он наблюдал в пореформенной России под конец жизни, когда стали цениться деньги, а не "унаследованное от предков честное имя".

Он был благодарен правительству, которое в дни его юности не делало различия между дворянами бедными и богатыми, и потому он - "сын дворянской фамилии, служилого рода", сын "честнейшего, но бедного отца" - получил возможность выучиться, стать офицером и заплатить правительству за прежнюю заботу почти 40-летней ревностной службой.

Стогову удалось идеально вписаться в созданную Николаем I систему управления государством, потому что у него с ней было много общего.

Николаевская система главной опорой имела не армию или Корпус жандармов, а патриархальный уклад жизни, характерный для подавляющего большинства населения империи. Тот же уклад определил основы мировоззрения и Эразма Ивановича - "человека толпы", "плывущего по течению". В родительском доме прошла незначительная часть сознательной жизни мемуариста: он покинул его 13-летним подростком и в следующий раз ненадолго заглянул сюда бывалым 36-летним морским офицером. Такая рано прервавшаяся связь с семьей, очевидно, утвердила его в мысли, что обучение в корпусе и служба принципиально изменили его, сделали непохожим на предков. Несмотря на то, что он сохранил о детстве и ближайших родственниках (кроме отца) самые теплые воспоминания, Эразм Иванович смотрел на патриархальный быт предков как бы со стороны - искренне удивляясь одним проявлениям "старины" и подтрунивая над другими (например, над верой сестренок в возможность материализации черта в доме). Действительно, чисто внешнее отличие было разительное: он получил достаточно солидное образование; обучился светским манерам (пожалуй, особенно он гордился своим умением танцевать на балах); вырвался из тесных границ родового поместья Золотилова и увидел мир - побывал как у западного (Кале), так и восточного побережья громадного Евразийского материка, дважды пересекал Сибирь (вряд ли многие современники могли похвастаться тем же). Но он явно не осознавал, насколько большую роль в его жизни сыграло именно семейное воспитание - именно в детские годы в его сознание были заложены те мировоззренческие ориентиры, которых он (пусть не всегда осознанно) придерживался в течение всей своей жизни. От предков к нему перешла искренняя и глубокая вера в Бога, что так ярко проявилось в последние дни его жизни. Образование позволило этой вере очиститься от народных суеверий, отцовского начетничества, стерло мнимое противоречие между нею и наличием в доме таких, на-пример, благ цивилизации, как часы, которые, по представлениям деда мемуариста, якобы оскорбляли Бога. От предков (частью укрепившись, частью приняв несколько другие формы) к нему перешло признание власти (в его восприятии прежде всего - нравственной "старшего" в доме; а отсюда следовал естественный вывод о том, что таким "старшим" в доме, именуемом Россией, является император, стоящий на "недосягаемой высоте". Рядом с ним простой смертный (тот же жандармский подполковник) ощущает себя "инфузорией" и воспринимает как величайшую награду брошенную царем в его адрес фразу: "Какой у тебя там шут сидит? Но действует умно". Подданные при приближении монарха превращаются в восторженную безликую толпу, теряют дар речи. Эразм Иванович не исключение: готовясь к предстоящему визиту Николая I в Симбирск, он "голову наполнил статистикою", чуть ли "не мог отвечать, сколько в губернии тараканов", но не предполагал, что "государи так просто спрашивают". Когда при представлении губернских чиновников Николай спросил: "Сколько лет вы здесь служите?", Стогов, вопреки своей обычной находчивости, растерялся: "...первая цифра пролетела сквозь голову 8, за ней 80, 800, никак не поймаю мысль... чувствую - кровь приливает к голове, стою и молчу... Государь очень милостиво, с его невыразимо привлекательной улыбкой тихо сказал: "Ну, что же вы молчите? Вы здесь служите три года, я помню вас и доволен вами, продолжайте служить". Николаю Павловичу, совмещавшему "в своем лице роль кумира и великого жреца" идеи "самодержавия милостью Божией", такое благоговение импонировало; а вид несущихся на протяжении нескольких верст за его каретой экипажей, рискующих "ежеминутно быть опрокинутыми", "очень забавлял".

Таким образом, ни Стогову, ни боготворимому им императору, как и подавляющему большинству их современников, не приходила в голову мысль, что быть монархистом и растворяться, теряя свою личность, в толпе верноподданных - не обязательно одно и то же и что бурная любовь толпы недорого стоит по сравнению с верностью тех, кто готов служить царю и Отечеству, не унижая при этом своей личности. Вспомнив формулу "служба царю и Отечеству", важно обратить внимание на акценты, которые Эразм Иванович в ней расставлял. Для него она прежде всего означала службу монарху - конкретному (пусть даже и стоящему "на недосягаемой высоте") человеку. Отвлеченные рассуждения о благе Отечества, появившиеся у его более чутких к духу Просвещения современников, ему, по всей видимости, были чужды. Возьмем, к примеру, его разговор со Сперанским в Иркутске в 1819 г. На сделанное Сперанским заключение, что выпускники Морского корпуса, очевидно, являются большими патриотами, он отвечал:

- Да, мы очень любим государя.

- А Россию? ? Да как любить, чего не знаешь; вот я еду более года и все Россия, я и теперь ее не знаю.

Для сравнения любопытно привести мнение по тому же поводу ровесника Стогова - известного государственного деятеля А.М. Горчакова , который никогда не был потрясателем основ государственного устройства, но тем не менее в отличие от автора публикуемых "Записок" был человеком иной формации. Свою заслугу как дипломата он видел в том, что первым "в депешах стал употреблять выражение: "Государь и Россия". До меня, - говорил он, - для Европы не существовало другого понятия по отношению к нашему отечеству, как только "император". Граф Нессельроде даже прямо мне говорил с укоризною, для чего я так делаю. "Мы знаем только одного царя, - говорил мой предместник, - нам дела нет до России".

Скорее всего, Стогов (подобно многим образованным людям своего времени) слышал и об "естественном праве", и об "общественном договоре", но эти отвлеченные теории не затронули ни его сердца, ни его души. Пожалуй, он даже порой симпатизировал тем, кто эти идеи разделял. М.М. Сперанский , Г.С. Батенков вызывали у него, например, гораздо больше симпатий, чем сибирский генерал-губернатор И.Б. Пестель и его ставленник Н.И. Трескин . Но по мышлению, по поведению он все же ближе к последним. Также не под влиянием достаточно популярных в начале XIX века теорий просветителей сформировалось отношение Эразма Ивановича к праву, а под влиянием семейных традиций. Во-первых, перед ним никогда вообще не вставал начинавший беспокоить некоторых его современников (включая Александра I) вопрос о том, может или не может монарх закон нарушить. Ответ очевиден: воля монарха, естественно направленная на благо России и подданных, сама по себе закон. Во-вторых, у Эразма Ивановича была очень зыбкая граница между писаными законами и неписаными - т. е. традициями, "обычным правом". Как его отец, будучи судьей, судил крестьян прежде всего по справедливости, а не по закону, так впоследствии действовал и он. Сталкиваясь с крестьянскими волнениями, он не следовал слепо формальным требованиям закона и не добивался обязательного наказания виновных по суду. Дело здесь не в какой-либо особой доброте Стогова (как видно из его воспоминаний, он мог быть очень крут и без наказания (т. е. порки) бунтовщиков не оставлял), а именно в особенностях его правового сознания и приоритетах, т. е. в понимании того, что именно нужно для государственной пользы - восстановление поколебавшегося порядка и возвращение государю его временно заблудших, но преданных подданных или формальное наказание по закону, разрушающее крестьянское хозяйство и плодящее число озлобленных и недовольных.

Надо отметить, что при всей типичности Стогова для николаевской России его стремление избегать соблюдения многочисленных бюрократических формальностей и добиваться успешного выполнения поручения, превращая серьезное дело в фарс, - достаточно редкое для чиновничества любой эпохи (а тем более для царствования Николая Павловича) свойство.

Характерная для правосознания Стогова ориентация на справедливость и традиции не менее ярко прослеживается и в его борьбе со взяточничеством . Он не стремится его искоренить как таковое, поскольку по его представлениям это абсолютно нереально (на то и мелкие чиновники, "крапивное семя", чтобы брать взятки); он борется с особенно зарвавшимися судейскими, берущими взятки и от одной, и от другой стороны. Причем вновь предполагается не открытое наказание по закону, а не видимое никому отеческое "объяснение" в тиши кабинета, но такое, "от которого сойдет с головы три мыла".

Действуя в рамках патриархальной традиции, Стогов неосознанно переносит образ "семейных" отношений на подчиненную его надзору губернию. Даже губернаторов - представителей государственной власти - он оценивает в первую очередь не по деловым качествам, а по внеслужебным отношениям, которые складываются между ними и местным дворянским обществом. При нем в Симбирске сменились три губернатора: А.М. Загряжский , И.С. Жиркевич , И.П. Хомутов . И в каждом случае Стогов очень большое внимание уделяет налаживанию контактов между начальниками губернии и дворянами. Загряжскому он подсказывает имена двух главных "оппозиционеров" и советует помириться с ними, чтобы вернуть себе любовь общества. Сосредоточенность Жиркевича исключительно на делах и нежелание принимать участие в развлечениях местной знати побуждает его аттестовать Жиркевича начальству как человека честного, трудолюбивого, способного управлять тремя губерниями сразу, но - не больше и не меньше - как "вредного" для местного дворянства, которое способно "уважать губернатора, но когда он стоит во главе общества и делит с ним удовольствия". По мнению Стогова, как ни жаль с точки зрения службы, но "необходимо для общей пользы избалованного, но благородно преданного государю дворянства симбирского" сменить губернатора. При приезде нового губернатора возникли те же проблемы...

Из дел, о которых рассказывает Стогов, сравнительно небольшая часть может быть отнесена к делам хотя не всегда политическим, но все же имеющим отношение к охране общественного порядка, например: "надзор за несколькими сосланными в Симбирск неблагонадежными лицами (причем следует отметить, что отношение к ним у Эразма Ивановича спокойное, а порой сочувственное, как, например, к замешанному в деле декабристов П.И. Мошинскому , которому он старался помочь соединиться с семьей); неоднократно возникавшие крестьянские волнения; хлопоты по ликвидации раскольничьего монастыря на р. Иргиз (правда, здесь он действовал как частное лицо, по личной просьбе князя А.Я. Лобанова-Ростовского); борьба с ворами (помимо описанного в "Записках" эпизода, можно вспомнить также о поимке приказчика, сбежавшего с деньгами хозяина).

Пожалуй, значительно больше времени и внимания у Стогова требует опека над симбирским обществом, о частной жизни представителей которого он знает "все". Борясь с лавиной нарастающего революционного движения в начале XX века, отдаленный преемник Стогова только в страшном сне мог бы подумать о том, чтобы, помимо "политики", взвалить на себя еще ответственность за предотвращение обольщения девиц, неповиновение детей родителям, неблаговидные поступки родственников по делам о наследстве, злоупотребления опекунов и т. д..

Но через высший орган политической полиции, каким являлось III отделение , в эпоху Николая Павловича ежегодно сотнями проходили и такие жалобы, и следовательно, сотрудники III отделения и Корпуса жандармов должны были ими заниматься. Эразм Иванович этой категорией дел занимался без всякого стеснения, чувствуя себя достаточно могущественным, чтобы порой, следуя личным симпатиям, отойти от должностных инструкций, например, разрешить тайно играть в запрещенные в то время азартные игры в карты, помочь двум гусарам и сбежавшим с ними девицам тайно обвенчаться. Знание семейных секретов могло стать мощным оружием в руках непорядочного человека, но если верить Стогову, то главным его достоинством в этом отношении было то, что он их не разглашал. В связи с этим следует отметить такую деталь, важную как для характеристики работы жандармского штаб-офицера, так и для оценки достоверности информации, содержащейся в "Записках".

Приобретение знания "всего обо всех" могло осуществляться только одним способом, т. е. за счет сбора сплетен и сбора слухов . (Очевидно, именно поэтому Эразма Ивановича так пугала перспектива утраты расположения местных дам - "родных друзей", после чего ему, по его собственному признанию, оставалось бы только застрелиться.) Об этом обстоятельстве нужно постоянно помнить, так как сам Стогов не всегда проводит границу между рассказами о том, что видел сам, и тем, что слышал от других.

Чтобы созданная Николаем I система исправно функционировала, необходимы были не только опекавшие население жандармские штаб-офицеры, но и подданные, допускающие подобную опеку над собой. Для того чтобы начать тяготиться такой отеческой опекой, было необходимо почувствовать себя самодостаточной личностью, способной осознанно принимать решения и нести за них ответственность. Такими личностями могли быть не только лица, состоявшие в сознательной оппозиции системе, но с таким же успехом и люди, верой и правдой служившие царю и Отечеству, - достаточно было, чтобы они перестали уподобляться грибоедовским героям, способным унижаться и "жертвовать затылком" для того, чтобы быть "пожалованными высочайшею улыбкой".

В нашей исторической литературе практически не уделялось внимания изучению общественных настроений в провинции, а по столичной общественной элите об общественной жизни во всей России в целом судить нельзя. Пребывание Стогова в Симбирске приходится на 30-е гг. XIX в. В это время в столицах существовали литературные салоны, бурно обсуждалось, например, "Философическое письмо" П.Я. Чаадаева , велись споры о путях развития России между будущими западниками и славянофилами, большим потрясением для россиян в начале 1837 г. стала гибель А.С. Пушкина.

В воспоминаниях Стогова мы не встретим даже намека на отголоски этих событий. Боготворимое Стоговым симбирское общество проводит время в развлечениях; возмущается поступком губернатора Жиркевича, вытолкавшего в гневе из своего кабинета проворовавшегося архитектора (а ведь архитектор - местный дворянин!); вступает в конфронтацию с губернатором Хомутовым, жена которого посмела сказать, что симбирское общество мелко для нее. И повод для конфронтации, и форма "протеста" - обструкция, устроенная дворянами Хомутову, весьма показательны для характеристики общества: мало того, что дворяне, сговорившись, не явились на устроенные для них губернатором бал и обед на 70-80 персон, так еще нарочно, дразня губернаторшу, всю ночь мимо ее дома гоняли пустые кареты.

Справедливости ради надо заметить, что портрет симбирского дворянского общества мог получиться не вполне адекватным, поскольку, бесспорно, в выборе сюжетов повествования, оценках ярко проявился менталитет самого автора мемуаров. А ему весельчак Г.В. Бестужев , неслыханно обрадовавшийся возможности, выдав болезнь племянника за свою, на старости лет "показаться молодцом" и раззвонить по всему городу о печальных последствиях своих любовных похождений, гораздо ближе, чем губернский предводитель М.П. Баратаев .

Баратаев упоминается в "Записках? лишь как жертва грязной сплетни, пущенной губернатором Загряжским. А между тем это был один из очень образованных и интересных людей своего времени, тем более явно заметно выделявшийся среди провинциальных дворян. Он, например, увлекался поэзией, нумизматикой, был знаком со многими видными деятелями русской (А.И. и Н.И. Тургеневыми, И.А. Гончаровым и др.) и грузинской культуры (он происходил из старинного рода грузинских князей, был родственником известного грузинского поэта Н. Бараташвили ). Были и другие примеры. Но в целом, очевидно, нет оснований сомневаться в том, что Стогов и обожаемое им симбирское общество идеально подходили друг другу, а потому находили общий язык лучше, чем его коллеги и представители столичной культурной элиты.

Дошедшие до нас официальные материалы III отделения показывают нам, что служба Стогова высоко оценивалась начальством. Его имя неоднократно выделяется среди особо отличившихся штаб-офицеров; и даже отмечается, что в июле 1835 г. его действия при приведении в исполнение сенатского указа об отмежевании помещице Нефедовой земель из владения татар в Сызранском уезде обратили на себя благосклонное внимание императора. (ГАРФ, ф. 109, оп. 223, д. 2, л. 101 об. (Отчет о действиях чиновников Корпуса жандармов за истекший 1835 год)). А в Отчетах А.X. Бенкендорфа за 1835-1836 гг. на основании отзывов губернатора И.С. Жиркевича и направленного по высочайшему повелению в Симбирск кн. А.Я. Лобанова-Ростовского в связи с крестьянскими волнениями, возникшими при переводе казенных селений в удельное ведомство, он прямо характеризуется как "главнейший участник" событий, проявивший "чрезвычайное усердие" и "особенное благоразумие? (ГАРФ, ф. 109, оп. 223, д. 2, л. 103 об. (тот же отчет); л. 207-207 об. (Отчет<...> за 1836 г.). Датировка В.А. Черных (Указ. соч. С. 332)).

Но во время упомянутых крестьянских волнений между Стоговым и чиновниками удельного ведомства, которых он называл главными виновниками событий, возник острый конфликт. И в результате, очевидно, в 1837 г. он принял решение о переезде в Киев и уходе из Корпуса жандармов.

До 1852 г. он был управляющим канцелярией Киевского генерал- губернатора Д.Г. Бибикова , затем вышел в отставку в чине полковника. Как уже отмечалось, Стогов был теснейшим образом по службе и по духу связан с царствованием Николая I , и весьма символично, что его выход в отставку совпал с уходом самого императора; символичен и разговор между ними во время их последней встречи в 1850 г. Николай спросил:

"А ты, старый драбант... все еще служишь?

- Устарел, ваше величество, хочу в отставку.

- Погоди, вместе пойдем?. Наступала другая эпоха, за которой Эразм Иванович наблюдал уже как зритель. Последние годы жизни он провел в своем благоприобретенном имении Снитовка Летичевского уезда Подольской губернии, где умер 17 сентября 1880 г. Перед смертью, успокаивая дочь, он говорил: "Не плачь, Юша, о чем плакать? Ты видишь, я говорю без отчаяния, без горечи, пожил долго и счастливо, благодарю Господа и без ропота пойду, когда Он призывает меня!". <...> Текст журнальной публикации 1878-1886 гг. был сверен с хранящимся в ИРЛИ оригина-лом. (ИРЛИ, ф. 265 ("Русской старины?), оп. 1, д. 2657-2658. <?>В первом варианте записок имена практически всех упоминаемых лиц были скрыты (и в публикации, и в рукописном оригинале) под начальными буквами фамилий. Во втором опубликованном варианте незначительная часть имен раскрывалась на основе авторской рукописи, поступившей в редакцию в начале XX века. В данной публикации фамилии всех установленных лиц приводятся полностью.

Ссылки:
1. СТОГОВ НА ФОНЕ ЭПОХИ

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»