Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

В 1917 г миллионы людей верили в миф социализма

Из Шатуновской

В 1917-1918 гг. масса народа голосовала за ультрареволюционные партии и даже социалисты помягче (социал-демократы - меньшевики, народные социалисты и т.п.) на выборах в Учредительное собрание провалились. Страна устала от кровавой, бессмысленной бойни, казалось, не имевшей конца, страна хотела революционных перемен. Миллионы людей подхватывали лозунг "Война войне!", "Мир без аннексий и контрибуций!" Миллионы людей вдруг поверили в социализм, который сразу покончит со всем злом. Слово "социализм" сейчас выцвело. Для многих оно даже стало бранным (по крайней мере, до тех пор, пока не сформировался дикий рынок, отбросивший массу в обратную сторону). На Западе это программа социальной защиты, разумная, пока не вредит производству, а потом откладываемая в сторону - что-то обыденное для цивилизованной страны и так же мало волнующее, как контейнеры для сборки мусора. Но в революционной России это был миф, обращенный к сердцу и прикрытый видимостью научной аргументации, усыплявший разум. Валентинов, во "Встречах с Лениным", вспоминает реплику рабочего, участника одного из социал-демократических кружков: "Как послушаешь вас, барышня, так при социализме и кошки не будут давить мышей!". При социализме, говорили взрослые, ответственные люди, "каждый средний человек достигнет по крайней мере уровня Гете и Аристотеля". Это слова Троцкого. А Ленин писал, что при социализме из золота будут делать общественные уборные.

Социализм был религией земного рая, построенного без Бога. И вера в этот рай имела своих мучеников - и своих мошенников, эксплуатировавших чужую веру... Или своего Великого инквизитора, утратившего веру (не знаю, с кем лучше сравнить И. В. Сталина). Без понимания силы и глубины социалистической веры нельзя понять ни победы большевиков в Гражданской войне, ни победы Сталина над большевиками, искренне захваченными своими иллюзиями. Простые парни, принятые в партию по "ленинскому набору" (после смерти Ленина), легко принимали лозунг построения социализма в одной стране. Социализм сводился к формуле: от каждого по способностям, каждому по труду. Миф переносился в отдаленное будущее, в коммунизм, практически оставался принцип честного расчета с рабочим за его труд.

Такой социализм отличался от цивилизованного капитализма только одним: единственным хозяином оставалось государство, предположительно - рабочее государство, неспособное эксплуатировать рабочих.

Петр Григорьевич Григоренко признавался (в своей книге "В подполье можно встретить только крыс..." Нью-Йорк, 1981) , что в юности это его убеждало. Дореволюционное поколение революционеров не могло так думать. Для него социализм означал совершенно новые отношения между людьми, совершенно новых людей. И было очевидно, что отдельная страна, окруженная врагами и вынужденная проводить "сверхиндустриализацию за счет крестьянства" (так это откровенно сформулировал Троцкий), не может воспитывать Аристотелей, ей не до жиру, быть бы живу. Этой стране необходимы и эксплуатация рабочего (чтобы накопить средства для капиталовложений), и армия (содержание которой тоже недешево обходится), и тюрьмы для недовольных и т.п.

Я думаю, что Бухарин принимал сталинский лозунг только по тактическим соображениям, как громоотвод против авантюристических планов мировой революции, а практически стоял за "НЭП надолго и всерьез" и "врастание кулака в социализм", то есть развитие рыночной экономики, как сейчас говорят, при сохранении "командных высот" у государства; вариант, который испытывается в Китае. Но в Китае никогда не было идеала свободной личности, от Ренессанса до Маркса, а в России это было, в верхнем, образованном слое, у интеллигенции. Там идея "бесконечного развития богатства человеческой природы как самоцели" (Маркс) падала на хорошо подготовленную почву. Даже после горького опыта 1905-1907 гг. критика веховцев вызывала страстный отпор. И большевистской интеллигенции было ясно, что никакого бесконечного развития богатства человеческой природы в изолированной стране не выйдет. Напротив, жизнь будет труднее, чем при капитализме, и чем больше старание "догнать и перегнать" за несколько лет капиталистическую современность, тем тяжелее. Другое дело, если социалистическими станут Германия, Франция; а без этого - никаких пирогов и пышек.

Это сознание выразил анекдот начала двадцатых годов, который мне рассказывал мой тесть, в 1923 г. секретарь комсомольского комитета МВТУ и оппонент Маленкова (секретаря партийного комитета МВТУ): Гилеля, мудреца Талмуда, отличавшегося мягкостью и все разрешавшего, спросили: "Можно ли построить социализм в одной стране?" Он ответил: "Можно".

Однако Раше (средневековой комментатор, живший на тысячу лет позже) добавил: "Но жить в этой стране нельзя будет".

Моя мама никогда не имела никакого теоретически продуманного мировоззрения. Но выйдя замуж за одного из лидеров виленского Бунда (еврейской социал-демократии), она перевидала в своем доме многих социалистов и примерно угадывала, что они чувствовали за словом "социализм". И в 1936 г., когда было объявлено, что социализм построен, она спросила меня: "Неужели это социализм? Ради этого люди шли на каторгу, на виселицу?". Я ответил с гордостью студента второго курса: "Конечно. Ведь у нас общественная собственность на средства производства". И тотчас почувствовал, что лгу. Что люди шли на каторгу и на виселицу не ради того, чтобы собственником стало государство.

Почему Оля Шатуновская, при всем своем уме, не почувствовала этого? В беседе со Старковым она четко объясняет:

"В конце двадцатых - начале тридцатых годов я считала, что все, что делается, - правильно. Вообще сначала у меня всегда было: все, что Ленин говорит, все правильно. Даже мысли не может быть, чтобы не согласиться с Лениным. Как бы мне ни казалось, что нет, не так, я должна это отбросить. Раз Ленин говорит так, значит, только так. А потом это как-то перешло и на Сталина. Сталин говорит... Но нужно вам сказать, что он применял очень коварные методы. Например, до этой насильственной коллективизации было принято постановление ЦК о том, что нужна демократия, нужна самокритика..." (и т.п.; с. 212). Приемы Сталина, благодаря которым он всегда выглядел наследником Ленина, лидером ленинского большинства, подробно исследованы Авторхановым в его книге "Технологии власти" . Но ловушкой, которую Ольга Григорьевна не заметила, был характер самой ленинской партии . Это была партия вождя, Ленина. Про меньшевиков никогда не говорили: "плехановцы", "мартовцы" и т.п. А большевики были ленинцы. И жесткая партийная дисциплина, установленная после II съезда РСДРП , была дисциплиной подчинения вождю. Это не было четко сформулировано, выражено в слове, но таков был дух.

И девушка 17 лет, ставшая секретарем Шаумяна, одного из ведущих ленинцев, впитала это в себя бессознательно. Ей было странно, что боролись за голоса при выборах в Учредительное собрание, а потом Учредительное собрание разогнали. Но Ленин сказал, что это правильно, - значит правильно. Именно это - вождизм - уловил Муссолини как новый принцип партии масс, именно это он откровенно, последовательно оформил, отбросив социал-демократические формальности, которые Ленин сохранял, хотя в критические моменты нарушал (например, в спорах о Брестском мире). А иногда зря сохранял.

" Ленин очень любил Рудзутака , и когда он диктовал свое завещание, он написал, что Сталина надо заменить человекам более лояльным. Крупская спросила: - Кого ты имеешь в виду? Он ответил: - Я имею в виду Рудзутака. - Почему же ты не напишешь это прямо? - Не могу же я сам указать наследника". Муссолини называл себя учеником Ленина и был совершенно прав. А Гитлер был учеником Муссолини. Если брать слово "фашизм" в широком смысле - как движение масс, основанное на вере в вождя, то большевизм - исторически первая фашистская (или, скажем, тяготеющая к фашизму) партия. В этом смысле фашизм возможен без расизма (итальянские фашисты не были расистами) и даже без национализма, по крайней мере, на первом этапе, до захвата власти. После захвата власти интернационализм большевиков сохраняется только как идеология, постепенно уступая место советскому (или кубинскому, югославскому, китайскому) патриотизму. Примерно так же Вселенская церковь становилась национальной (русское православие, польский католицизм).

Оберштурмбанфюрер Лисе убедительно объясняет логику этого развития старому большевику Мостовскому (в романе Василия Гроссмана "Жизнь и судьба").

Замечательно, что массовые коммунистические партии сложились только в странах, история которых колеблется между демократией и диктатурой. У англосаксов оказался прочный иммунитет ко всем видам фашизма, хотя расизм там был и теоретически обоснован Чемберленом до Гитлера. Более того: расизм прекрасно уживается с демократией, начиная с борцов за сохранение рабства в южных штатах Америки и до апартеида в ЮАР. С другой стороны, демократическая фразеология и процедуры, ставшие холодным ритуалом в коммунистических партиях, при благоприятных условиях могут зажигать сердца и вызвать вспышки борьбы за подлинную свободу.

Такой вспышкой была "чешская весна". В молодости Ольги Шатуновской это случалось дважды, и каждый раз ее фактически высылали из Баку (где у нее был огромный личный авторитет) куда-нибудь вглубь России, перевоспитывая в рядового функционера. Но до этого в 1918 году еще было далеко.

И прежде чем стать жертвой советской власти, надо было эту власть утвердить. И юноши и девушки, подобные Оле и ее другу Сурену, ежедневно рисковали головой, чтобы в конце концов попасть на советскую каторгу или быть расстрелянными в советской тюрьме.

Ссылки:
1. ШАТУНОВСКАЯ О.Г. - ЛЕГЕНДА КРАСНОГО БАКУ
2. Роковой шаг Ольги Шатуновской (вступила в РСДРП(б))

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»