Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

Сарнов о переписке Сталина и Горького

В детстве я, как все мальчишки, зачитывался романами Дюма - "Три мушкетера", "Двадцать лет спустя", "Десять лет спустя". И образы этих романов наложили мощную печать на мое - даже уже не детское, а взрослое - образное мышление. Это я к тому, что судьба Горького, перепады его политической, писательской и человеческой биографии одно время ассоциировались у меня с печальной участью королевы Анны Австрийской (разумеется, не исторической, о которой я мало что знаю, а той, что у Дюма). Устояв перед притязаниями влюбленного в нее гениального Ришелье, она уступила ничтожному Мазарини и даже вступила с ним в тайный брак.

Вот так же, думал я, и Алексей Максимович : спорил и даже враждовал с Лениным , а потом со всеми потрохами "отдался" Сталину, позорно закончив свою жизнь славословиями вождю и легитимизировав сталинский террор печально знаменитым слоганом: "Если враг не сдается, его уничтожают".

Оказалось, что все было не совсем так. И с Лениным примирился и помирился. И со Сталиным ссорился и, в конце концов, совсем рассорился. Но об этом позже. А сперва - о письмах. Точнее - о том, что стоит за каждым из этих четырнадцати писем, выбранных мною из тех шестидесяти, которые нам теперь известны. За каждым из них - своя история, свой, как выразился однажды Чехов, "сюжет для небольшого рассказа". И каждый из этих сюжетов, по мере того как мы будем двигаться от письма к письму, тут будет изложен.

Но сначала несколько общих соображений о том, что в этих горьковских письмах более всего меня поразило. Более всего поразил меня язык, которым они написаны. Это не язык писателя Максима Горького, художника со своим слогом, своим синтаксисом, своей сразу и легко узнаваемой интонацией. Это даже и не язык горьковских публицистических статей. Это - тот самый "новояз", "советский говорок", политический жаргон, на котором изъяснялись и объяснялись друг с другом советские функционеры, партаппаратчики: "потрясен" актами вредительства и ролью правых тенденций в этих актах. "обрадован работой ГПУ , действительно неутомимого и зоркого стража рабочего класса и партии". "вопрос об интервенции двигается вперед понемножку. Однако я все еще не могу поверить в ее осуществимость, "обстановочка" для этого, как будто, неподходяща. Врага надобно или уничтожить, или перевоспитать. В данном случае я за то, чтоб перевоспитать. Это - не комплименты, а естественная потребность сказать товарищу: я тебя искренно уважаю, ты - хороший человек, крепкий большевик. "это весьма умный, хорошо одаренный человек, который еще не развернулся как следует и которому надо учиться. Его нужно бы поберечь. "человек вполне "приличный", насколько вообще может быть приличен американец-буржуа, который хорошо чувствует, что его страна - в опасности и что опасность эту могло бы устранить решительное изменение политики группы Гувера, т.е. прежде всего - признание Вашингтоном Союза Советов"

В связи с организацией Литвуза мне очень важно - и даже необходимо - знать Ваше мнение о правильности оценки Мирским Маяковского. Идеология этой линии неизвестна мне, а практика сводится к организации группы, которая хочет командовать Союзом писателей. Группа эта - имея "волю к власти" и опираясь на центральный орган партии, конечно, способна командовать, но, по моему мнению, не имеет права на действительное необходимое идеологическое руководство литературой.

Бесконечные групповые споры и склоки в среде РАППа, на мой взгляд, крайне вредны, тем более, что мне кажется: в основе их лежат не идеологические, а, главным образом, личные мотивы. "очень прошу Вас прочитать мое письмо рабочим по вопросам "Истории фабзаводов", может быть, оно нуждается в поправках. Крепко жму руку, дорогой товарищ.

Комфракция в Оргкоме не имеет авторитета среди писателей, пред которыми открыто развернута борьба группочек. "речь т. Варейкиса" я считаю вредной, направленной против лозунга борьбы за качество литературы и вообще безграмотной.

"сообщаю Вам впечатления, полученные мною от непосредственного знакомства с Мальро. Я слышал о нем много хвалебных и солидно обоснованных отзывов" С Мальро считаются министры и - среди современной интеллигенции романских стран этот человек - наиболее крупная, талантливая влиятельная фигура, к тому же обладающая и талантом организатора. Мнение" подтверждает и другой мой информатор.

Еще раз хочу подчеркнуть: не содержание этих выписок более всего поражает, а именно та языковая форма, в которую они облечены. Все эти советизмы: "Литвуз", "фабзаводов", "Комфракция", "Оргком". А главное - общий тон донесений, докладных записок: "Сообщаю вам", "подтверждает и другой мой информатор" и т.п.

Словно это пишет не писатель с мировым именем, собеседник и постоянный корреспондент Роллана, Уэллса и Бернарда Шоу, а какой-нибудь Каганович. И дело тут не только в "советизмах", и не только в стилистике "докладных записок". Вся штука в том, что если бы мы даже отредактировали эти горьковские письма, изъяв из них все эти, особенно шокирующие элементы их стиля, общее впечатление от них мало бы не изменилось.

Чтобы как можно нагляднее показать, что я имею в виду, приведу два коротких отрывка из писем двух других - очень разных - писателей, тоже обращенных к "вождям". Первый отрывок из знаменитого

"Письма вождям Советского Союза" А. Солженицына :

Не обнадежен я, что вы захотите благожелательно вникнуть в соображения, не запрошенные вами по службе, хотя и довольно редкого соотечественника, который не стоит на подчиненной вам лестнице, не может быть вами ни уволен с поста, ни понижен, ни повышен, ни награжден, и, таким образом, весьма вероятно услышать от него мнение искреннее, безо всяких служебных расчетов, - как не бывает даже у лучших экспертов в вашем аппарате. Не обнадежен, но пытаюсь сказать тут кратко главное: что я считаю спасением и добром для нашего народа, к которому по рождению принадлежите все вы - и я. Это не оговорка.

Я желаю добра всем народам, и чем ближе к нам живут, чем в большей зависимости от нас - тем более горячо. Но преимущественно озабочен я судьбой именно русского и украинского народов, по пословице - где уродился, там и пригодился, а глубже - из-за несравненных страданий, перенесенных нами. И это письмо я пишу в предположении, что такой же преимущественной заботе подчинены и вы, что вы не чужды своему происхождению, отцам, дедам, прадедам и родным просторам, что вы - не безнациональны. Если я ошибаюсь, то дальнейшее чтение этого письма бесполезно. (Александр Солженицын. Публицистика. Том 1. Статьи и речи. Ярославль. 1995, стр. 149.) Второй отрывок - из письма Иосифа Бродского , которое высылаемый из страны опальный поэт написал генеральному секретарю ЦК КПСС перед самым отъездом:

Уважаемый Леонид Ильич , покидая Россию не по собственной воле, о чем Вам, может быть, известно, я решаюсь обратиться к Вам с просьбой, право на которую мне дает твердое сознание того, что все, что сделано мною за 15 лет литературной работы, служит и еще послужит к славе русской культуры, ничему другому. Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не может. Язык - вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого он живет, а не клятвы с трибуны. Мне горько уезжать из России. Здесь я родился, вырос, жил и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге.

Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело. Условия существования слишком тяжелы, чтобы их еще усложнять. Я надеюсь, Вы поймете меня правильно, поймете, о чем я прошу.

Я прошу дать мне возможность и дальше существовать в русской литературе, на русской земле. Я думаю, что ни в чем не виноват перед своей Родиной. Напротив, я думаю, что во многом прав. Я не знаю, каков будет Ваш ответ на мою просьбу, будет ли он иметь место вообще. Жаль, что не написал Вам раньше, а теперь уже и времени не осталось"

С уважением Ваш И.А. Бродский. (Бродский. Книга интервью. М., 2005, стр. 452-453.) При всем "кричащем!" несходстве этих двух писем, несходстве и целей, которые перед собой ставил каждый из их авторов, и способов их выражения, - есть между ними нечто общее. И Солженицын, и Бродский обращаются к своему адресату из некоего другого языкового поля. И - мало того! - оба они пытаются вырвать того (тех), к кому обращаются, из той - привычной для них - системы мышления, в которой они существуют.

Солженицын тщится напомнить "вождям Советского Союза" (членам Политбюро), что они - русские. (Или - украинцы, что для него одно и то же.)

Не могу не вспомнить в связи с этим такую забавную историю. В Еврейском центре (есть теперь такой в Москве) шла презентация альманаха "Цомет" (по-русски " "Перекресток") . В альманахе этом были собраны сочинения писателей, живущих в России и - уехавших (давно или совсем недавно) в Израиль . Произведения российских литераторов занимали первую половину альманаха, израильских " вторую. И эту вторую надо был читать наоборот, с конца альманаха " к началу. В связи с этим кто-то из устроителей всего этого мероприятия рассказал.

В один из самых критических моментов существования государства Израиль (кажется, это было во время войны Судного Дня ) в Иерусалим приехал Генри Киссинджер , тогдашний Государственный секретарь США .

Израильтяне, естественно, возлагали на него большие надежды - не только как на Государственного секретаря, но и как на еврея: будучи их соплеменником, он должен был, по их мнению, прилагать особые старания к тому, чтобы Соединенные Штаты оказывали Израилю в этом конфликте режим наибольшего благоприятствования. Киссинджер этим давлением, само собой, был недоволен. И выступая в Кнессете (израильском парламенте), весьма недвусмысленно это недовольство выразил.

"Во-первых, - сказал он, - я американец. Во-вторых - Государственный секретарь Соединенных Штатов Америки. И только в последнюю, третью очередь я - еврей".

"Это верно, " откликнулась Голда Меир . - Но ты забыл, что мы читаем справа налево!.

Солженицын, обращаясь к "вождям Советского Союза", в сущности, хотел им сказать то же самое: кем бы ни мнили вы себя, на самом деле вы, во- первых, русские, а уж там во-вторых, в-третьих, в-пятнадцатых " министры, члены или секретари ЦК, члены Политбюро - или кто там еще.

Бродский напоминает Брежневу, что язык, на котором и от имени которого он к нему обращается, - "вещь более древняя и более неизбежная, чем государство". Но - мало того! - в своей попытке вырвать генерального секретаря из привычной для того системы мышления он идет еще дальше, гораздо дальше: пытается напомнить ему, что их объединяет и еще нечто, стократ более существенное и более неизбежное, чем государство:

"Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти". И Солженицын, и Бродский в своих обращениях к "вождям" взывают к ним извне, из другого языкового, стилистического и смыслового поля.

Горький, в отличие от них, находится внутри сталинского языкового и смыслового поля, сталинской системы мышления. И самое печальное тут то, что происходит это совсем не потому, что он в этих своих письмах и записках подделывается под Сталина, подыгрывает ему.

Я не понимаю и не люблю, когда придают какое-то особенное значение "теперешнему времени". Я живу в вечности, и поэтому рассматривать все я должен с точки зрения вечности. И в этом сущность всякого дела, всякого искусства. Поэт только потому поэт, что он пишет в вечности. (Л.Н. Толстой.)

"правитель, дающий свое имя моменту истории, должен быть полностью поглощен этим моментом. Он должен нырнуть в волны этого момента и стать неотличимым от него сильнее, чем какой-либо другой человек. Ибо обозначение эпохи является делом именно правителя, и он появляется на марках или монетах своей страны. Правление, поскольку оно персонифицирует эпоху, всегда противоположно деяниям Вечности.

(О. Розеншток-Хюсси. Великие революции: Автобиография западного человека. (USA). Hermitage PaUishers, 1999, стр. 184.)

В свете этих двух высказываний становится особенно ясно, что я имел в виду, сказав, что Солженицын и Бродский говорят с вождями на разных языках, а Горький со Сталиным - на одном. Солженицын в своем обращении к вождям, как и Горький, тоже как будто всецело озабочен проблемами "текущего момента". Но взывает он к ним, обсуждая этот "текущий момент", - из вечности: Невозможно вести такую страну, исходя из злободневных нужд" Вести такую страну - нужно иметь национальную линию и постоянно ощущать за своими плечами все 1100 лет ее истории, а не только 55 лет, 5% ее. Вечность Солженицына короче вечности Бродского, - этой его вечности отмерен точный срок (1100 лет). У вечности Бродского нет сроков:

Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Эта грустная реплика почти дословно повторяет то, о чем говорит Державин в своей предсмертной, "грифельной оде":

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Да, "вечности" у них разные. Но оба они " и Бродский, и Солженицын " говорят с вождями из вечности. Каждый - из своей. Горький же, даже споря со Сталиным, не соглашаясь с ним, стараясь в чем-то его убедить или переубедить, остается в том же языковом поле, внутри той же - общей со Сталиным - системы отношения к миру, к тем жизненным целям и задачам, которые они оба перед собою ставят. Сказанное относится не только к самим письмам, но и к тем драматическим, а порой и трагическим сюжетам, которые стоят за этими письмами. Эта фраза - из письма Горького Сталину, написанного 2 ноября 1930 года .

Ссылки:
1. СТАЛИН И ГОРЬКИЙ

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»