Оглавление

Форум

Библиотека

 

 

 

 

 

Марченко Анатолий во Владимирке: Голодовка

Через несколько дней после перевода в нашу камеру Андрей Новожицкий объявил голодовку - очевидно, эту мысль он обдумал давно. Он написал заявление, в котором нагромоздил кучу причин, побудивших его объявить голодовку: протест против того, что его судили закрытым судом; что ему не выдали на руки приговора; что за невыполнение нормы его посадили в тюрьму, - но он не в состоянии был выполнить норму; протест против нечеловеческих условий содержания политзаключенных во Владимирской тюрьме. Через несколько дней после Новожицкого объявил голодовку Шорохов . В своем заявлении, адресованном в ЦК КПСС и в Президиум Верховного Совета СССР, он также протестовал против закрытого суда, несправедливого и необоснованного приговора, текст которого он, как почти и все мы, в глаза не видел, и против голода в тюрьме. У нас в камере стало двое голодающих. Их оставили вместе с нами, в той же камере, хотя это и против правил: голодающих полагается изолировать . Тюремное начальство всегда нарушает это правило - поголодай-ка в общей камере, глядя, как твои соседи получают баланду, жуют хлеб! Некоторые не выдерживают - ведь это настоящая пытка! - и снимают голодовку через три - четыре дня. Я сам пережил эту пытку, я еще расскажу когда - нибудь о своей многодневной голодовке в карагандинских лагерях. У голодающих одно "преимущество": они могут лежать целыми днями на койках, не поднимаясь. Теперь дежурный по камере во время утренней проверки к обычному рапорту - "Гражданин начальник, в камере *54 пять заключенных" - добавляет: "Двое голодающих". Первые пять - шесть дней после заявления на них никто не обращает никакого внимания. Зайдет на четвертый - пятый день офицер, спросит: "Голодаешь. Ну и хрен с тобой!" или еще посочнее, позабористее. Заглянет в глазок надзиратель, увидит, что двое лежат на койках, - застучит ключом в дверь: - Встать! В карцер захотели, мать вашу перемать! - но, видя, что эти двое не поднимаются, лежат, не шевелясь, вспомнит, что это голодающие, и отойдет от двери, поминая матушку. А другой не сообразит сразу, в чем дело - упомни - ка всех, когда чуть не в каждой камере таких по одному, по два, - отопрет дверь - и к койкам. Только тут опомнится; да еще кто - нибудь в камере съязвит: - Подними его, подними, в карцер его, чего это он полеживает, как баран! - Надзиратель уходит, чертыхаясь, а языкcатому пригрозит карцером (за "пререкания с надзирателем"). Бывает, что и посадит, обозлившись. С пятого - шестого дня на утренних проверках кто - нибудь из надзирателей подходит к койке голодающего, откидывает с лица одеяло, проверяет: жив ли. и заодно: не наколол ли чего на лбу. Люди в одной камере с голодающими обозлены, взвинчены до последней степени. Безразличие, даже злорадство начальства выводит из себя. И до правил никому нет никакого дела, и на наши протесты все чихать хотели!

Просто невозможно есть свою пайку на глазах товарищей, которые держат голодовку. У меня было такое ощущение, как будто я виноват, что не могу им помочь. Мы тоже старались проглотить свою еду поскорее, незаметнее. Новожицкий и Шорохов сами отворачивались к стенке во время завтрака, обеда и ужина. Они не брали в рот ни крошки все эти дни. Иногда только попросят попить; поднесешь кружку воды - отопьют несколько глотков и снова отворачиваются к стенке. Другой раз кто - нибудь из нас не выдержит и начнет уговаривать Андрея или Николая: мол, возьми кусок от пайки, съешь потихоньку; один черт - из камеры не уберут раньше, чем на десятый день; ну хоть крошечку, надзиратель не узнает. Новожицкий обычно вежливо отказывался. Шорохов крыл такого добренького почем зря. И правда, чего вязаться, человеку и так трудно. Каждый день в камеру приносят хлеб и баланду на всех пятерых. Дежурный обязан спросить у голодающего, берет ли он сегодня свою пайку. После отказа он должен вернуть ее надзирателю. Таким образом, голодающему приходится трижды в день отказываться от пищи. Дежурному тоже тошно принимать участие в таком мучительстве. Новожицкий и Шорохов заранее договорились с нами, чтобы каждый из нас в свое дежурство отдавал их пайки и миски, не задавая никаких вопросов. Мы, конечно, согласились - это была единственная услуга, какую мы могли им оказать. Так всегда поступают, и на это идут даже уголовники, хотя дежурный рискует тем, что его накажут, если узнают. Андрей и Николай страшно мерзли, хотя и лежали на койках, укрывшись одеялами с головой. Ведь даже нам, получавшим какую - никакую еду, расхаживающим по камере в бушлатах или телогрейках, удавалось согреться на несколько минут только дважды в день - утром и вечером, когда приносили кипяток. В камере было так холодно, что чайник с кипятком, оставленный на полу, остывал через четверть часа. А тут люди совсем без пищи, и даже без кипятка - они ни разу не выпили горячего. И к тому же оба после нескольких лет недоедания в лагере, только что после настоящего голода на строгом тюремном режиме; да у них в теле не сохранилось ни капли запасов, какие есть у человека в нормальных условиях. С первого дня голодовки такой истощенный организм начинает пожирать себя сам. Андрей перестал подниматься с койки на четвертый день; на десятый он уже не разговаривал. Николай мог встать на ноги еще на восьмые сутки после начала голодовки. Разговаривал он, хотя с трудом, до последнего дня, пока его от нас не забрали. За все время, что они были в нашей камере, к ним ни разу не заглянул врач. Сестра, как обычно, каждый день - кроме воскресений - подходила к кормушке, задавала свой обычный вопрос: "Есть ли больные." - и, не взглянув на голодающих, переходила к кормушке следующей камеры. Мы трое чуть ли не каждый день писали жалобы, что голодающих не переводят в отдельную камеру, а держат вместе с нами. Когда к нам заходил кто - нибудь из офицеров, мы заявляли протест. Ответ был всегда один: - Администрации виднее, кого где держать. Пока что мы здесь командуем, а не вы. На одиннадцатый день после того, как Новожицкий объявил голодовку, ближе к вечеру, в камеру вошли несколько надзирателей. Дежурный доложил, что положено. Надзиратели подошли к Новожицкому, подняли одеяло. Он, неподвижный, лежал на постели - в куртке, в брюках, в ботинках, и лицо у него было, как у покойника. Надзиратели осмотрели его и убедились, что он еще жив. Тогда старший велел кому - нибудь из нас собрать его имущество и вывести его из камеры. Я взял кружку, миску, ложку Андрея, и мы вдвоем с Королевым подошли к нему, чтобы помочь ему выйти. Сам он не мог встать, мы подняли его и повели в коридор. Даже мы, истощенные и ослабевшие до того, что вдвоем с трудом выносили парашу, не чувствовали его веса. Это был живой скелет, одетый в форменную одежду зэка. Впереди нас по коридору шел надзиратель. Он вошел в пустую камеру; мы за ним. Он велел нам посадить Андрея на голую койку. Андрей стал заваливаться на сторону, пока не привалился плечом к стене. Я задержался возле него, мне было страшно оставлять его, полуживого, в пустой камере. Но надзиратель отогнал меня: - Пошел, пошел! Ничего с ним не сделается. Никто его голодом не морил, сам есть не захотел. Я не выдержал и огрызнулся: "Ну, конечно, разве мы здесь не досыта едим." - У тебя - то, наверное, пайка слишком велика, грамм на сто больше, чем нужно, - ответил он. Я понял угрозу и замолчал. Надзиратель запер Андрея и повел нас в нашу камеру. В ней тем временем надзиратели обыскали вещи Андрея и вели политбеседу с Шороховым: мол, все равно голодовка ни к чему не приведет, пусть снимает ее, а не то сам себя гробит. Нам велели отнести вещи Андрея в его камеру. Мы с Королевым потащили постель Андрея, и, право же, матрац был в несколько раз тяжелее, чем он сам. Андрея мы застали в той же позе, в какой оставили: он полулежал, привалясь лицом к стенке. Надзиратель велел Королеву разложить постель на пустой койке. А мне при - поднять Андрея и поддержать под мышки, чтобы он не упал. И вот это обвисшее на моих руках тело он стал обыскивать. Потом мы положили Андрея на постель, укрыли его одеялом, а поверх бушлатом, и вышли. Надзиратель запер камеру. Хотя мы слышали раньше от других заключенных, что голодающих держат в общей камере суток десять - одиннадцать, но все - таки не могли поверить, что такое издевательство обычно, что это норма .

Теперь мы сами в этом убедились. И Шорохов, голодавший седьмые или восьмые сутки, теперь знал, какая пытка ждет его в ближайшие четыре - пять дней. Он все - таки не снял голодовку, и на двенадцатые сутки его от нас забрали. Собирали и уводили его Королев и Иван - мордвин. Николай выглядел немного бодрее, чем Андрей, хотя продержался дольше на сутки и к тому же в последнее время перед голодовкой был на строгой норме питания из - за драки с Иваном. Шорохова я больше никогда не встречал и ничего не слышал о нем. А Новожицкого через неделю снова привели в нашу камеру. Описать, как он выглядел, просто невозможно. Он снял голодовку: голодай, не голодай, а все равно не добьешься того, чтобы кто - нибудь из властей хотя бы обратил внимание на твою жалобу, хотя бы занялся проверкой. Умереть не дадут: в тот день, когда Андрея забрали от нас, его начали кормить искусственно - я уже рассказывал, что это за процедура. До этого и мы, и наши голодающие Шорохов и Новожицкий все время требовали, чтобы их перевели из общей камеры, как это предусмотрено инструкцией; мы все думали, что это избавит голодающих от лишних мучений. Оказалось, что помещение в отдельную камеру служит только для продолжения издевательств. Искусственное питание превращено в пытку, ежедневную, ежевечернюю. При этом я, по своему опыту, могу сказать: чувство голода не исчезает, даже не уменьшается: появляется только тяжесть в желудке, как будто тебе внутрь положили какой - то посторонний предмет. Зато изобретено дополнительное истязание - Новожицкий рассказал о нем. Каждое утро надзиратели вносят в камеру пайку хлеба и миску баланды и ставят на табурет около самого изголовья. Поставят и уходят, а завтрак полдня стоит перед глазами голодающего. В обед переменят миску - и до вечера. Утром меняют пайку, спрашивают: "Сегодня пайку берешь." - "Завтрак брать будешь." - И так три раза в день; мы - то хоть от этого ритуала избавляли своих товарищей. Однажды к Новожицкому в камеру вошел начальник корпуса: - Голодаешь. Напрасно! Жалобы писать можно и без голодовки. Жалуйтесь, пишите, мы вас этого права не лишаем. - Куда, кому из вас, зверей, жаловаться.! - Мы не звери, мы действуем строго по инструкции; если вам кажется, что мы нарушаем инструкцию, - жалуйтесь, ваше право. Новожицкий, конечно, получил стандартные ответы на свои протесты - несмотря на то, что его протесты были подкреплены голодовкой: "Осужден правильно. Относительно условий содержания в тюрьме - жалоба направлена для рассмотрения на месте". Действительно, задумаешься: стоит ли ради таких ответов голодать! И все - таки самый факт, что хоть что - то ответили, вселяет в некоторых жалобщиков - новичков надежду; они снимают голодовку и ждут от местного начальства разбора "по справедливости". Тем сильнее отчаяние, когда какой - нибудь тюремный офицер сообщает им, что то, что они считали бесчеловечностью, жестокостью, - оказывается "соответствует инструкции"; и это обычно говорится в издевательской форме, с язвительными комментариями. Часто после такого окончательного ответа заключенный, еще не успевший прийти в себя после первой голодовки, объявляет вторую или делает с собой что - нибудь, продиктованное отчаянием.

Ссылки:
1. МАРЧЕНКО АНАТОЛИЙ ВО ВЛАДИМИРСКОЙ ТЮРЬМЕ

 

 

Оставить комментарий:
Представьтесь:             E-mail:  
Ваш комментарий:
Защита от спама - введите день недели (1-7):

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

 

 

 

 

 

Информационная поддержка: ООО «Лайт Телеком»